Квазипространство

Добавлено: Вс Фев 09, 2025 11:34 pm

Я смотрю на тихую погибель
Процветавшей некогда страны.
Зрелища печальнее не видел,
Сколько еще ждать конца войны...

От автора

Почему я это написал. Жена не плохо пишет прозу, победительница нескольких конкурсов, имеет печатные работы. Начала писать детективный роман об известных русских металлопромышленниках Демидовых, но после рождения ребенка у нее не осталось времени на работу. Я же, никогда ничего не писал, сочинение в школе было для меня каторгой. Решил показать, что даже по одному абзацу в день, можно что-то написать. До этого, больше двух лет, тяжело болела моя мама. Записал все, что она рассказывала. Написание заняло около месяца и до сих пор продолжается правка. Первое название "Украина от расцвета до заката", сначала это был рассказ, но несколько членов Союза писателей России поправили, что по современным меркам – это роман. Желаю интересного прочтения.

Добавлено: Вт Июл 15, 2025 5:58 pm

Рецензия на книгу «Алан Тьюринг: Энигма»

Книгу, которая легла в основу фильма «Игра в имитацию», бестселлер New York Times, одну из лучших физических научно-популярных книг 2014 года по версии The Guardian, по праву можно назвать новым видом биографического письма. Написанная Эндрю Ходжесом в 1983 году и переизданная в 2012 и в 2014 годах, она поражает своей органичностью и изобилием деталей, которые автор, подобно мозаике, искусно выкладывает перед читателем, тем самым проливая свет на личность Алана Тьюринга, чьи заслуги долгое время умалчивались.

-----------

Напомню, что машину Аллана Тьюринга, которую он назвал "Бомба", ныне в усовершенствованном виде принято называть компьютером. Полностью рецензия в оставленной ссылке. Фильм "Игра в имитацию" можно посмотреть здесь

Фильм начинается со сбора профессором порошка цианида. В начале рецензии об этом тоже упоминается. )

На фото - памятник А.Тьюрингу

Интересные факты

Во время Второй Мировой войны работавший в поместье Блетчли-парк над взломом шифровальной машины «Энигма» Алан Тьюринг стал опасаться за свои сбережения в случае вторжения немцев в Англию. Чтобы их сохранить, он купил два слитка серебра общим весом 90 кг и закопал в лесу неподалёку. Захотев через некоторое время их выкопать, он не смог этого сделать, так как, во-первых, в этой местности провели реновацию, а, во-вторых, Тьюрингу не поддался собственный код, которым он зашифровал место клада.

-------

К слову, о писателе. Эндрю Ходжес – профессор математики в Кембридже, учёный, работающий над теориями квантовой гравитации и твисторов Пенроуза, популяризатор науки и, как не сложно догадаться, просто гениальный мужчина. К тому же, ещё и борец за права человека. Впервые он столкнулся с именем Алана Тьюринга летом 1968 года – по сути, в самый расцвет информатики, поскольку Ходжес читал о кибернетике и машинах Тьюринга как студент-математик.

"Уберите удовольствия, и всё происходящее станет бессмысленным"

"Экзистенциалист-самоучка, вряд ли даже слышавший о Сартре, он стремился найти свой собственный путь к свободе. Алана чаще занимали объекты и идеи, а не люди; он часто оставался в одиночестве. Но Алан жаждал привязанности и дружбы, порой, пожалуй, слишком сильно, что усложняло ему жизнь на первых этапах знакомства. Вряд ли кто-то из окружающих видел, насколько на самом деле одинок Тьюринг".
© Эндрю Ходжес.

Добавлено: Вт Ноя 25, 2025 9:44 pm

Эта книга — классический биографический очерк Александра Сергеевича Пушкина, написанный известным русским критиком и историком литературы Александром Михайловичем Скабичевским (1838–1911) и впервые изданный в 1891 году в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» (полное название — «Биографическая библиотека Флорентия Павленкова»). Серия, основанная прогрессивным издателем Флорентием Фёдоровичем Павленковым (1839–1900), стала первой в Европе универсальной биографической коллекцией для широкой публики: доступные по цене, компактные книжки (обычно 80–100 страниц) о великих людях науки, культуры и политики. До революции серия выдержала десятки переизданий и разошлась тиражом более 1,5 миллиона экземпляров, оказав огромное влияние на русскую интеллигенцию и став прототипом современной «ЖЗЛ» от «Молодой гвардии».

Очерк Скабичевского построен хронологически и делится на главы, охватывающие основные периоды жизни поэта:
Детство и лицейские годы (1799–1817);
Петербургский период и первые успехи (1817–1820);
Южная ссылка (1820–1824);
Михайловское и Болдино (1824–1830);
Московский и петербургский периоды зрелости (1830–1837), включая женитьбу, дуэль и смерть.

Автор не просто пересказывает факты, а тесно увязывает биографию с эволюцией творчества: показывает, как личные переживания, ссылки, дружба с декабристами и конфликты с властью отражались в стихах, поэмах и прозе Пушкина. Особое внимание уделено переходу от романтизма («Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан») к реализму («Евгений Онегин», «Капитанская дочка», «Медный всадник»).
Скабичевский подчёркивает гуманистический характер пушкинского гения: поэзия Пушкина не только эстетически совершенна, но и воспитывает в читателе «чувство человечности». Критик высоко оценивает языковое мастерство поэта — именно Пушкин, по его мнению, создал современный литературный русский язык.

Книга, которую запрещали читать вслух в гимназиях | Пушкин глазами критика XIX века
Из серии: Истории для сна

ДЖОН ТЕННЕР - cтатья Пушкина в 3-м номере "Современника" о приключениях в Америке человека, которого ребёнком выкрали индейцы, и он прожил в их среде 30 лет.

Добавлено: Чт Дек 11, 2025 11:41 pm

Рассказ ОЧКИ Эдгара Алана По.

Для придания остроты и двойного очарования историей По рассказ о Нинон де Ланкло вместе с его доступным для чтения окончанием.

P.S. Иллюзию любви в её покровах часто называют "Божественной комедий". Пушкин, ссылаясь на любимого насмешника Вольтера, восхищался вместе с ним над способностью 80-летней Нинон де Лакло вызывать чувство соблазна у своего сверстника - аббата де Жедуаэна. Но как гласит история легенд, Вольтер никогда не забывал милости Нинон, подарившей десятилетнему мальчику Аруэ 2000 франков на покупку книг. И этот дар великий философ Франции развил в себе сполна в раскрытом всему свету таланте. Так что две знаменитые фразы - "Любви все возрасты покорны" и "Самым лучшим в себе я обязан книгам" - Пушкин с Вольтером сделали подписью своей жизни. А Аллан По своим рассказом только разоблачил миф о Нинон де Лакло, как о красавице, сохранившей девичью красоту до конца своих дней. Без грима, накладных париков и вставных зубов "вечная молодость" - только мечта. Впрочем, когда она покинула Европу и законодательницу мод - Францию - и переехала в Америку, то стала почти реальностью, не только в голливудской улыбке, но и в пластических операциях, показав всему миру, что всякая мечта из зародыша устремляется в самореализацию, как и любой плод любви.

Читать

Эдгар Аллан По: судьба автора "Ворона" и его мрачная сторона жизни

Добавлено: Сб Мар 21, 2026 8:37 pm

УЖАС ПЕРЕПИСИ 1989: Секретный ОТЧЕТ КГБ

При обработке данных Всесоюзной переписи населения 1989 года аналитики КГБ обнаружили шокирующую аномалию: около двух миллионов анкет принадлежали людям без прошлого, которых не помнили ни соседи, ни родственники. Эти "фантомы" были идеально интегрированы в общество, но при попытке их найти они просто исчезали. Была ли это ошибка в системе, или нечто начало незаметно подменять население страны?

Добавлено: Ср Май 13, 2026 3:43 pm

Валентин Иванович Ежов, Рустам Ибрагимович Ибрагимбеков
"Белое солнце пустыни". Роман.

Отрывок.

Бывший красноармеец Федор Сухов двигался по пустыне походным шагом, оставляя за собой лунки следов, которые горячий ветерок старался побыстрее засыпать песком.

Темные пятна пота на выгоревшей гимнастерке с белым, как иней, налетом соли говорили о том, что Сухов не первый день идет по песчаным барханам, тянущимся от горизонта до горизонта, словно волны застывшего моря.

За спиной у Сухова висел тощий «сидор», в руке он нес саперную лопатку с зарубками на черенке, на первый взгляд непонятного назначения. Новенький поясной ремень, широкий, кожаный, с двумя рядами дырочек, не соответствовал рангу рядового бойца, каким еще недавно был Сухов. На одном боку к этому ремню был приторочен малость помятый металлический чайник, на другом – кобура с револьвером; у самой же пряжки с ремня свисал кинжал в ножнах из жесткой кожи, вернее, даже не кинжал, а тяжелый боевой нож.

Солнце поднималось все выше и выше. Кустик полыни застыл метелочкой, не отбрасывая от себя тени. Промелькнула ящерица, царапая песок коготочками, и вновь все замерло, погрузившись в густую жаркую тишину, только под тяжелыми ботинками Сухова равномерно шуршал песок.

Скрываясь за гребнем, извилистой волной проплыла гюрза, блеснув желтой спиной, расчерченной ромбиками…

В звенящей вышине возник пернатый хищник; медленно кружась, он наблюдал за бредущим человеком, затем обратил внимание на скользнувший с кромки бархана желтый зигзаг – змея! Тотчас орел сложил как бы по швам крылья и ринулся вниз, атакуя добычу. Тонкий свист возник в воздухе.

Сухов среагировал мгновенно: выхватив револьвер из кобуры одновременно с поворотом тела, он прицелился в несущуюся к земле птицу, но в последний момент сдержался и, не выстрелив, опустил руку.

Давно перешагнувший военную молодость, когда в боевом азарте он палил из ружья во что попало, Сухов научился беречь боезапас; не раз он попадал в такие переделки, когда верная смерть грозила только из-за того, что в роковой момент ему не хватало всего одного патрона.

Так же давно Сухов положил себе за правило применять оружие только против явного врага или когда нужно было добыть в пустыне пищу.

Напавший на змею орел ничем ему не грозил, а в пищу годился бы только при одном условии – если бы Сухов умирал с голоду.

Он вложил револьвер в кобуру и, не двигаясь, долго глядел на гребень барханной цепи, за которой скрылся хищник; ждал, когда тот взлетит снова. Орел не появлялся. Тогда Сухов из любопытства решил взобраться на бархан и посмотреть, что там случилось.

Поднявшись на гребень, он в десяти шагах от себя увидел птицу на обрывистом, подветренном краю бархана. Это был довольно крупный орел-змеятник. Сухов медленно подошел к нему. Орел лежал на брюхе, широко разинув крючковатый клюв и распластав по песку крылья.

Стало понятно, что произошло: змея, почуяв смертельную опасность, успела соскользнуть с песчаного обрыва вниз, а орел, не рассчитав, врезался грудью в край бархана и разбился о песок.

– Ай-я-яй!.. Как же ты так оплошал, браток? – Сухов склонился над разбившимся орлом. – Видно, молодая ты еще птаха!

С пулеметной частотой колотилось птичье сердце – это можно было заметить по трепыханию перьев под горлом. Сухов отстегнул саперную лопатку и медленно повел концом черенка над головой птицы. Орел не отстранился. Издав сердитый крик-клекот, он вдруг перевернулся на спину и острыми когтями яростно вцепился в черенок, ударил по нему клювом.

– Ишь ты!.. – удивился Сухов и с одобрением добавил: – А ты ничего паренек… Сопротивляешься – значит, будешь жить! – Он осторожно потянул черенок лопатки, высвободив его из когтей орла. – Ладно. Помочь я тебе ничем не могу, а злить не буду… Давай поправляйся, а я пошел…

Орел не мигая смотрел на него. Не было в этом гордом и извечно суровом взгляде хищника ни страха, ни боли, ни жалобы и уж, конечно, ни малейшей мольбы о пощаде.

Подмигнув орлу, Сухов пошел прочь, двинувшись по пустыне в известном только ему одному направлении.

Но не прошло и нескольких минут, как вдруг послышался какой-то шелест над головой и Сухов увидел знакомого орла, который, сначала тяжело, а потом все уверенней и уверенней взмахивая крыльями, поднимался ввысь, где восходящий поток подхватил и понес ожившую птицу к ослепительно сияющему белому солнцу…

Настроение Сухова явно улучшилось. Он был доволен, что за последние сутки полного одиночества в этой проклятой пустыне ему удалось пообщаться хоть и с бессловесным, но все-таки живым существом.

Конечно, в пустыне, хоть она и от слова «пусто», хватало всякой живности, особенно с утра; но тушканчики, песчанки, суслики давным-давно надоели Сухову, так же как и черепахи, и скорпионы, и змеи, и прочая нерусская тварь. А жителей песков покрупнее, таких как красавец джейран, пустынный лис или волк, он, с пешего хода, даже и разглядеть не успевал – они молнией уносились за барханы, едва почуяв человека. За годы скитаний по пустыне Сухову не раз приходилось охотиться на джейранов и лакомиться вкуснейшим мясом этой антилопы, или, по-местному, газели. Но для охоты нужен был как минимум карабин, и уж совсем хорош был бы к нему в придачу – резвый скакун…

Встречу с орлом, владыкой пустынного неба, Сухов посчитал хорошей приметой и позволил себе короткий отдых. Он отцепил от ремня чайник, вынул деревянную пробку из носика, сделал скупой глоток, вставил пробку на место и, вбив ее для верности ладонью, снова приторочил чайник к поясу. Затем, присев на край бархана, разулся, вытряхнул из ботинок песок, перемотал портянки. Переобувшись, постоял, намечая направление, и двинулся дальше, как и прежде, через барханы напрямик. Комкастая тень плыла за ним чуть сбоку.

– Полдень миновал, – сказал он сам себе и взглянул на огромные часы на левом запястье. Часы не шли…

От скупого глотка воды лоб Сухова покрылся быстро просыхающей испариной. Он плотнее сощурил веки, унимая жгучий блеск солнца; потом вовсе закрыл глаза, оставив перед внутренним взором багровую пульсирующую пелену. И в этой пелене увидел плывущие по течению арбузы, полузатопленные от тяжести и блестящие, увидел широкую реку, спокойно несущую свои прохладные воды…

Улыбка скользнула по лицу Сухова; показалось, что идти стало легче, не так стала донимать жара. Все на Сухове висело вроде бы и небрежно, но ничего не брякало, не звенело, и шел он, не интересуясь пейзажем, потому как никакого пейзажа и не было – один песок, гофрированный, как стиральная доска. Иногда глаза Сухова приоткрывались, оглядывая окрестность: мало ли что. А воспоминания тем временем накатывались на него, все более напоминая о воде, реке, прохладе, родных краях…

…Арбузы плыли по реке спокойно, один за другим, будто специально сплавлялись вниз по течению. Один из них застрял в прибрежной осоке. В его полосатой корке были выковыряны два отверстия. В них поблескивали чьи-то глаза, а вода перед арбузом время от времени взбулькивала от выдыхаемого воздуха. Отсюда хорошо были видны девицы и бабы, которые плескались голышом у бережка, не подозревая, что за ними подглядывают.

Внимание напялившего на голову половинку выеденного арбуза Федора Сухова более других привлекала румяная и белокожая деваха лет шестнадцати.

Выйдя из воды на горячий песок, она встряхнула волосами и вдруг, словно почувствовав чей-то взгляд, пристально вгляделась в арбуз, застрявший в осоке.

Федор весь сжался, унимая стук сердца. А сжаться было от чего: всем живущим на Волге девкам и бабам с детства была знакома эта игра – внезапно из вереницы плывущих по реке арбузов один останавливался вопреки течению, и тогда вся голая орава купающихся женщин с визгом бросалась на этот арбуз, выволакивала скрывающегося под ним парня на берег и крепко молотила. Вот тут уж он мог и на все насмотреться, и наплакаться.

Но на этот раз окликнутая товаркой деваха отвлеклась и забыла про арбуз. Она накинула на себя сарафан, и ткань прилипла к ее мокрому телу, обозначив соблазнительные выпуклости, – картинка, которая запечатлелась в памяти Федора Сухова… Эта картинка времен его отрочества как бы предопределила встречу с Катей, единственной и незабвенной… встречу, которая несколько лет спустя также случилась на крутом волжском берегу.

Федор смирно сидел в осоке, пока девки и бабы, белея крепкими икрами, поднимались по косогору и скрылись в кустах на береговом откосе. Малость посинев – в Волге вода редко бывает теплой, – он с шумом вынырнул и сбросил с головы арбузный шлем.

…Мимо плыла полузатопленная бочка, торчащая косо из воды; плыли, стукаясь друг о друга, доски, разный мусор…

Федор быстрыми саженками добрался до баржи, стоящей неподалеку от причала в ожидании буксира, подтянулся на руках и взобрался на дощатую палубу, нагретую солнцем. Сторожа не было – видно, ушел на берег. Оставляя на досках мокрые следы, Федор прошлепал к арбузной куче, горой поднимающейся со дна баржи. Выбрал арбуз покрупнее, расколол его ударом кулака на две сочные половинки и с наслаждением впился зубами в алую сахарную сердцевину – сок потек по подбородку.

На луговом берегу Волги виден был мужик, ритмично косящий траву, лезвие косы взблескивало через раз. Где-то в отдалении ударил колокол – дрожащий, тягучий звук вознесся в небо…

Внезапно Сухову послышались далекие выстрелы, и он остановился, чтобы скрип шагов не мешал разобрать звуки. Ничего больше не услышав, он решил, что почудилось, и продолжил свой путь не быстро и не медленно – нормальным походным шагом, щуря покрасневшие от усталости и жары глаза. В мареве, струящемся ввысь, рождались то там то сям картины миражей – то голубое озерко, то зеленая куща, – отвлекая его от невыносимого однообразия пустынного пейзажа. А свиток воспоминаний времен его юности все разворачивался и разворачивался…

Расталкивая льдины форштевнем, буксир притерся к причалу и под веселое зубоскальство матросов с пристани, ловивших чалки и обматывающих их вокруг кнехтов, замер на месте.

По пружинящим сходням на берег потянулись мужики и бабы с мешками и сундучками, которых «по пятаку с носа», нарушая запрет, перевозили матросы.

На кряжистом, кривоногом дядьке Савелии были полушубок, картуз и смазные, толстой кожи сапоги. Пятнадцатилетний Федор Сухов кутался в потертый армячишко, но зато на ногах красовались «писаные лапти с подковыркою», которые ему сплел специально в дорогу его родной дед. «Лапти с подковыркою» являлись знаком высшего мастерства – в отличие от обыкновенных они украшались узорной прошвой и как бы рантом вокруг подошвы. За спиной у Федора болталась холщовая котомка, в которой лежали десяток моченых яблок и праздничная, яркого блеску сатиновая рубаха.

Федора поразил Нижний Новгород: по всему берегу, на версту и более, тянулись лабазы, склады, артельные лавки. Торговали всякой всячиной – и икрой, и рыбой, и мануфактурным товаром, и лошадьми, и коровами. Прибывший из бедной, голодной в ту зиму волжской деревушки под Самарой, Федор притих от такого изобилия.

У пристани и причалов ошивались сотни «аристократов духа» – челкашей, или галахов, как их тогда звали на Волге. Вся эта голь и босота по весне, к началу ледохода, вылезла из разных щелей, где кое-как перемогала зиму, и скатывалась к Волге-матушке, к ее пристаням и причалам. Великая река кормила всех. Одни сбивались в артели грузчиков, другие подворовывали по мелочам, третьи – попрошайничали; и все были сыты, а главное, пьяны. Водки здесь истреблялось видимо-невидимо, поскольку любая работа по выгрузке или погрузке барж и пароходов или какая иная оценивалась одной мерой: количеством поставленнных ведер спиртного.

Над лобазами и складами возвышался город, белея звонницами, золотясь куполами церквей, красуясь двух- и трехэтажными дворянскими и купеческими домами. Тянулись булыжные мостовые, по которым катили извозчики на легких пролетках, обгоняя тяжелые возы, влекомые широкогрудыми, мохноногими битюгами.

Над рекой и берегом моталась исполинская стая галок, сворачиваясь и распрямляясь, словно огромная черная простыня, заслоняя солнечный диск, проступающий сквозь мглистый, холодный воздух слюдяным кругом.

По реке медленно, как по небу облака, плыли льдины, но большой ледоход еще не начался.

– Со мной, Федор, не пропадешь, – сказал Савелий, хлопнув парнишку по плечу.

На берегу вопили торговки, предлагая опробовать их кушанья. Продавали горячие пироги и холодный студень в мисках, тут же в больших сковородах жарились, шкворчали рубцы (завернутые в рулет потроха), домашняя колбаса и все виды волжской рыбы.

Савелий сразу же, не торгуясь, купил круг чесночной колбасы и полковриги хлеба – Федор впился в горячую колбасу зубами.

– Устрою тебя в лавку. У меня хозяин знакомый тут… Будешь торговать помаленьку… Выучишься на приказчика… – рассуждал Савелий, пока они шли берегом к деревянной лестнице, ведущей вверх от реки в сторону булыжной мостовой. – А там, чем черт не шутит, и свою лавку откроешь… Ты ведь не то что я… Ты грамотный – недаром в приходскую школу бегал.

Федор думал теперь о невозвратном прошлом, о том, как он с ватагой деревенских мальчишек и девчонок бегал в церковно-приходскую школу за десяток верст от дома. Село, где была их школа, находилось на другом берегу Волги, и зимой они перебирались через реку по льду, а осенью и весной на лодках.

В этот вечер они не нашли хозяина лавки, знакомого Савелия. Пришлось переночевать у костра артельщиков на берегу.

А утром начался большой ледоход. По Волге, разлившейся в ширину на пару верст, а может, и больше, плыли, неслись льдины – маленькие, большие и целые ледяные поля. У берега льдины сгрудились и почти не двигались, лежа сплошной массой, а дальше, ближе к стремнине, они неслись по течению споро, налезая друг на друга, с шумом и треском.

Каждый год это движение льда на широком пространстве разлившейся реки собирало весь город на высокой набережной – отсюда на плывущих льдинах можно было увидеть все что угодно: то на большом ледяном поле, покрытом толстым слоем снега, виднелась часть дороги с вешками и санными колеями, желтыми от навоза; то оторвавшийся от берега и подмытый половодьем сарай с привязанной блеющей козой; то конура с собакой; то поленница дров, копны сена, не говоря о вмерзших в лед лодках, баркасах…

Насмотревшись на ледоход, Савелий и Федор пошли снова к деревянной лестнице, чтобы подняться в город и разыскать своего лавочника, но тут дядька Савелий приостановился, прислушался и подошел к артельщикам, сидевшим за врытым в землю дощатым столом. Среди разной снеди на столе возвышалась, поблескивая, трехлитровая бутыль водки – четверть (четверть ведра – отсюда и название), из-за которой и шел спор: водка предназначалась тому, кто сможет по льдинам перейти на тот берег Волги, пользуясь лишь багром да своей сноровкой.

– Сейчас я у них водку заберу, – бросил Федору Савелий и с ходу ввязался в разговор. Сильно жестикулируя, пуча глаза, снял картуз, ударил им о землю, а затем стал скидывать полушубок.

– Господа хорошие!.. – услышал Федор. – Четверть – это в одну сторону. Ставьте две… и я махну туда и обратно!

Артельщики, переглянувшись, согласились.

Савелий взял багор, подбросил в руках, проверяя увесистость, и направился к реке.

У берега лед был малоподвижным и довольно толстым – какое-то время Савелий шагал по реке, как по земле. Потом начались разводья между льдинами, вода в них кипела от стремительного течения… Савелий начал прыгать, перелетая с льдины на льдину, тыча в лед багром и им же балансируя, чтобы сохранить равновесие.

Артельщики на берегу громко приветствовали каждый удачный прыжок Савелия.

Уменьшившись в перспективе, Савелий дошел до стрежня; тут он сбавил скорость, тщательно выбирая льдину, прежде чем ступить на нее, старался сохранить равновесие, играя багром, телом…

Сухов, предаваясь воспоминаниям, краем глаза заметил, как над кромкой бархана мелькнула голова сайгака, и услышал мягкий, скорый топот убегающего животного, походивший на барабанную дробь. Взойдя на бархан, он увидел цепочку сайгачьих следов и двинулся в том же направлении, понимая, что в жару следы животного могут привести к воде.

От верхушек барханов возникли короткие тени, похожие на треугольные флажки. Чуть пахнул ветерок, и Сухов учуял легкий запах дыма. Насторожившись, окинул взглядом горизонт – вокруг было вроде бы спокойно, но он на всякий случай расстегнул кобуру.

Две четверти водки, поблескивая, стояли на деревянном столе и отбрасывали от себя радужную тень, прозрачную и колеблющуюся от лучей весеннего солнышка. Вяленая рыба, истекая жиром, млела на столешнице, распластанная на две половинки, как раскрытая книга. Рядом в миске подтаивал застывший студень. Артельщики пили из граненых стаканов, закусывали рыбой и студнем, подбадривая криками Савелия, который, теперь превратившись в плохо различимое пятно, уже не мог их слышать.

Черная, как туча, большая стая галок развернулась во всю мощь на фоне солнца, отбросив на землю скользящую тень.

Толпа на крутых откосах берега переживала за Савелия – каждую весну кто-нибудь бросал такой вызов Волге, и каждый раз новгородцы заново переживали это событие, подбадривая смельчака криками.

Савелий, добравшись до противоположного, лугового берега, почти не был виден, но у одного из зрителей, седого дедка – бывшего капитана, – оказалась с собой подзорная труба, и он громко комментировал происходящее:

– Дошел… Дошел!.. Теперь на берегу!.. Машет багром!.. Отдыхает!..

Возбужденные зрители протискивались поближе. После продолжительной паузы дедок громко воскликнул:

– Пошел! Назад пошел!..

Постепенно Савелий начал обозначаться яснее, вот он уже допрыгал по льдинам до середины реки. Уже миновал самую стремнину. Ему осталось преодолеть меньше четверти расстояния. Совсем недалеко было сплошное поле льда, и тут разводье перед льдиной, на которой он стоял, вдруг начало увеличиваться. Савелий, широко размахнувшись, метнул багор в проплывающую перед ним ледяную глыбу и прыгнул. Но металлическое острие багра только скользнуло по заснеженному льду, и Савелий, не удержавшись, тяжело, как мешок, свалился в воду. И тут же ушел под кромку льда.

Народ на берегу охнул и разом замолк.

Артельщики так и остались стоять, кто с недоеденным куском студня, кто – с поднесенным ко рту стаканом.

Федор никак не мог осознать, что произошло. До сих пор он стоял абсолютно спокойный, наблюдая за охающей и замирающей толпой и гордясь за своего родного дядьку Савелия, сумевшего заставить всех этих людей смотреть на себя. С его дядькой ничего не могло случиться. Это мальчик знал твердо. Савелий всегда был самый сильный, ловкий, умелый в деревне. Он привез Федора в Нижний, он устроит его в лавку – с таким дядькой не о чем беспокоиться. И если Савелий взялся позабавить и удивить народ, то знал, что делает. И мальчик терпеливо ждал, когда он снова появится на льдине.

Жалобный крик женщины прорезал тишину и, нарастая, пронесся над волжским простором.

Савелий больше ни разу не показался на поверхности; лишь багор, косо застрявший в снегу, остался на льдине.

Галочья стая снова заслонила солнце – черная тень пронеслась по земле.

А Федор все ждал и ждал, чувствуя, как холодок поднимается по спине и страх начинает сжимать сердце.

Какой-то мужичок рванул было меха гармоники, перебирая непослушными, пьяными пальцами по кнопкам, но осекся под тяжелым взглядом одного из артельщиков.

На каланче, видимой с берега, выкинули красный шар, звонко зазвонил колокол, сверкнул медный шлем пожарника.

Народ начал медленно расходиться.

Недвижным оставался только Федор.

Он не мог оторвать глаз от черной соломинки багра. Багор вращался то медленно, то быстро, повторяя движение льдины; льдину, крутя, уносило все дальше и дальше, ее уже почти не видно, и где-то там должен быть Савелий. Но его не было. И мальчик уже начал понимать, что дядьки Савелия больше не будет. Никогда. Непомерная тяжесть легла на его плечи, сдавила грудь, сковала руки и ноги. Вряд ли Федор мог объяснить, что происходило с ним в те минуты и часы – самые страшные, может быть, в его жизни. Но именно с этих минут и началась самостоятельная, взрослая жизнь Федора, с этих минут он начал помаленьку становиться тем Суховым – тертым, бывалым, прокаленным беспощадным солнцем и войной, не теряющимся ни в каких ситуациях, – имя которого будут знать от Астрахани до Самарканда.

…Федор так и остался на берегу. Оцепенев от горя, он весь день просидел на опрокинутой лодке. Солнце спускалось за горизонт, зажигая кресты на куполах церквей. В тишине был слышен лишь гомон птичьей стаи, снова и снова развертывающей над городом свою исполинскую, сотканную из тысяч черных телец простыню.

А рухнувший в воду дядька Савелий поплыл вниз по реке, перевернувшись вверх спиной и свесив руки ко дну; понесло его по течению, и спина терлась о накрывшую его льдину, с которой он соскользнул.

Ткнулась в него стерлядь своим узеньким носом и ускользнула прочь, испугавшись.

Во рту Савелия застрял последний пузырь воздуха, колеблясь, как шарик ртути; он исторгся вместе с его духом, покинувшим тело минут через двадцать после утопления, и воспарил.

Набрякшие от воды одежда и сапоги тянули вниз; Савелий потихоньку погружался, описывая круги, как аэроплан, потерявший управление; наконец он мягко ткнулся в ил на дне Волги, взметнув тучу мути. Потревоженный усатый сом отплыл прочь, уступая место человеку с выпученными глазами.

Перекатываясь медленно, как перекати-поле на ветерке, Савелий потянулся вниз по течению по дну реки, цепляясь за коряги…

Когда стемнело, к Федору подошла Нюрка, стряпуха с буксира, на котором они с Савелием давеча приплыли, обтирая руки о засаленный передник, кивком головы поманила его к себе, обняла за плечи и сказала:

– Ладно, пошли, чего уж… Его теперь не дождешься… С Волгой шутки плохи…

Тут Федора прорвало, будто плотину снесло; уткнувшись в Нюркину грудь, в передник, от которого пахло жиром и кислой капустой, он зарыдал, задергавшись плечами и худенькой спиной. Женщина дала ему выплакаться, а затем, взяв за руку, повела за собой, к барже.

– Нам водолей нужен…

– А что это? – шмыгнув носом, спросил Федор, постепенно успокаиваясь.

– Младший матрос, – пояснила Нюрка.

Потом она подошла к артельщикам и, круто поговорив с ними, забрала две четверти водки, которые, как она считала, принадлежали по наследству Федору. Водка эта от его имени была выставлена команде буксира, принявшей Федора в свой круг…

Сухов, не прерывая походного шага, оглядел барханы и почувствовал во рту вкус той самой чесночной колбасы, которую купил ему когда-то Савелий и которую он не забыл до сих пор – упругий крендель, перетянутый в нескольких местах бечевкой.

На горизонте проскакали несколько всадников, виднеясь темными силуэтами на фоне белесого неба.

Сухов остановился и стоял неподвижно, пока те не скрылись из виду: движение выдает мгновенно. Потом снова зашагал, стараясь не высовываться за гребни барханов. Дымом запахло резче. То был не дым костра. Где-то горело человеческое жилье – это Сухов определил сразу. Он вдвойне насторожился: запахи дыма, всадники, проскакавшие невдалеке, – все это могло обещать неожиданную встречу. Какую – он не знал, но всегда готовился к худшему, ибо зачем же готовиться к лучшему, если пока и так все нормально. За последнее время приятных встреч у Сухова было, прямо скажем, маловато, а еще вернее – почти совсем не было.

Пройдя еще немного, он свернул в одну из уходящих слегка в сторону ложбин между барханами и… пораженный увиденным, замер на месте – шагах в тридцати от него из песка торчала человеческая голова. Голова была темная, бритая, с закрытыми глазами. Оглядевшись – мало ли кто еще поблизости, – он подошел к голове, один глаз которой приоткрылся, хотя Сухов старался ступать бесшумно.

Песчаная змея, недовольно извиваясь, отползла прочь от головы, испугавшись подошедшего человека.

Сухов воткнул лопатку с зарубками на черенке в песок – от нее упала тень; лопаткой же он измерил расстояние до конца тени, отсчитал зарубки.

– Пять часов, – сказал сам себе Сухов, затем обратился к голове: – Давно обосновался?

Голова с трудом приподняла второе веко – на Сухова смотрели суровые глаза жителя пустыни, в них не было ни мольбы, ни страдания. Сухов подсознательно сравнил этот взгляд со взглядом недавно виденного им орла.

В небе, не шевеля крылами, косо пронесся беркут – тень от него мелькнула по песку рядом; Сухов зафиксировал это краем глаза.

– Ты кто? – поинтересовался он у головы.

Ответа вновь не последовало. Сухов привык к людям пустыни, к их медлительности в словах и быстрой реакции в действиях, поэтому не удивился молчанию.

– Ты бандит или хороший человек? – как бы сам себя спросил он; то, что перед ним воин, определил сразу, по взгляду незнакомца.

Голова все так же сурово смотрела на него. Сухов отцепил с пояса чайник и, вынув пробку, поднес носик ко рту головы, одновременно наклоняя его. Струйка стекла по сухим губам, которые сразу зашевелились, сглатывая воду. Вскоре Сухов отнял чайник, зная, как опасна вода для обезвоженного организма. Скупо глотнув сам, он воткнул пробку на место и забил ее ладонью для верности. Глядя на торчащую из песка голову, вспомнил про запах гари, который учуял не так давно, и решил, что эти события взаимосвязаны.

– Может, тебя откопать? – спросил Сухов.

Не дождавшись ответа, он очертил лопаткой круг и начал отгребать песок.

Когда Сухов выволок незнакомца из ямы, тот оказался сухощавым, хорошо сбитым и, видимо, сильным человеком, потому что сразу, не дождавшись помощи, несколькими рывками растянул узкий сыромятный ремень, связывающий его кисти, и освободил руки.

– Тебя как зовут? – спросил Сухов.

– Саид, – ответил незнакомец, и Сухов понял, что тот признал его, раз назвался.

– А меня Федор… Федор Сухов.

Саид бросил на него быстрый взгляд.

– Ты взорвал плотину Аслан-бая? – как бы равнодушно спросил он.

– Было дело, – так же сдержанно ответил Сухов.

Короткий, цепкий взгляд Саида красноречиво одобрил взрыв плотины – было ясно, что новый знакомый не из друзей Аслан-бая.

– Кто тебя закопал? – поинтересовался Сухов.

Глаза Саида потемнели, и Сухов задал второй вопрос, дабы отвлечь незнакомца от первого:

– Куда теперь пойдешь?

– В Педжент.

– Ясно… – И именно потому, что ничего ясного не было, Сухов вновь поинтересовался: – А горело что?

– Мой дом, – вздрогнул от гнева незнакомец.

Предположения Сухова оправдались, и он посмотрел туда, откуда тянуло гарью.

– А в Педжент зачем?

– Нужно… Джевдет туда поехал…

Это имя было Сухову знакомо.

– Я знаю Джевдета, – сказал он. – Плохой человек… До колодца Пять чинар я с тобой дойду, а дальше – извини… домой иду. – Сухов, подумав, снял с ремня свой тяжелый нож, поглядел на него, как бы любуясь на прощание, и воткнул вместе с ножнами в песок перед Саидом. – Это тебе – без оружия нельзя…

Саид взглядом поблагодарил его.

– Я не забуду…

Сдержанно прозвучавшая благодарность человека Востока выражала многое – Сухов это знал.

Саид взял нож, наполовину вынул лезвие из ножен, оценивая синевато блеснувшую сталь, и остался доволен.

– Оружие должно быть надежным, – улыбнулся Сухов.

…Через несколько часов они брели по пескам вдвоем, преодолевая бархан за барханом. Солнце клонилось к закату, отбрасывая тени, ломающиеся на гребнях причудливыми зигзагами. Рыжее небо застыло над ними, и перелетная стая проплыла высоко в небе, похожая на разорванные четки.

Часы перед тем, как начнет спадать зной, были самыми тяжкими. Но сегодня они показались особенно жаркими. Тело изнывало от желания броситься во что-нибудь холодное, например в ледяной ручей, а всего бы лучше сейчас искупаться в Волге!.. Сухов представил себе прохладные струи родной реки… и тихий стон вожделения сорвался с его губ.

Саид повернул к нему голову.

А Сухов все вспоминал свою Волгу – и летнюю, и зимнюю, и весеннюю… Он опять увидел ледоход и как дядька Савелий, не перепрыгнув через разводье, рухнул в воду, в ледяное крошево, и скрылся навсегда…

Сухов отогнал это горькое воспоминание и, повернувшись к Саиду, спросил:

– Ты знаешь, что такое ледоход?

– Нет, – качнул головой Саид.

– А лед ты видел?

– Что это такое?

– Да, – с сожалением согласился Сухов. – Не можешь ты знать, что это такое. Где тут его увидишь…

Красноармейский отряд, всего в сорок сабель – так он поредел в последних боях, – промчался через пустыню, оставляя за собой полосы взрытого копытами песка. Теперь в отряде было пятнадцать русских, остальные – туркмены, киргизы, узбеки; шесть ручных пулеметов, двадцать карабинов, семь винтовок, револьверы же были у всех. Шел отряд без отдыха, лошади и люди были измотаны до предела. А спешил командир отряда Рахимов потому, что хотел засветло дойти до Черной крепости, где, как сообщали лазутчики, расположился Абдулла, один из приближенных правителя Самарканда и Бухары, бегущий к границе с большими ценностями.

За отрядом по пустыне далеко тянулся шлейф смешанного запаха – лошадиного пота, человеческих немытых тел, седельной кожи, ружейного масла.

Сухов почувствовал этот запах проскакавшего недавно отряда, кинул взгляд на Саида. Ноздри у того подрагивали, как у гончего пса, глаза были полузакрыты, но чутье следопыта работало четко – Сухов знал, что сейчас последуют пояснения.

– Отряд прошел, – сказал Саид; как все азиаты, он следовал рядом с Суховым, чуть отставая, дабы не подставлять спину.

Тот кивнул, соглашаясь.

– Много русских, – продолжал Саид.

– Как ты определил?

– От русских по-другому пахнет… и наши стараются пускать коней след в след.

– Это точно, – согласился Сухов. – Чтоб нельзя было пересчитать…

Абдулла спал в объятиях любимой жены, Сашеньки. За пологом поодаль спали девять других женщин его гарема. В полумраке подземелья, скрытого развалинами крепости, можно было различить только силуэты спящих, кувшины с напитками и круглые по- душки-мутаки, разбросанные по ковру.

Открыв глаза, Абдулла не сразу вспомнил, где он находится, и невесело улыбнулся. Ему не нравилось, что он обрек на лишения и опасности полюбившую его русскую женщину, она достойна была совсем другой доли – счастливой и безмятежной.

Откинувшись на спину, Абдулла уставился неподвижным взором в потолок подземелья. Думая о своей жизни, он пытался понять – чем провинился перед Аллахом?
------------

– Скажите, профессор… – начал Алимхан.

Лебедев тут же перебил его:

– Простите, но я пока не профессор.

– Э-э… пустое, – махнул рукой Алимхан. – Мне рекомендовали вас как редкого знатока Востока… Так вот, какая, по-вашему, главная разница между Востоком и Западом? – Он бросил свой вопрос как пробный шар, явно желая испытать Лебедева.

– Полагаю – Восток духовнее, – коротко ответил Лебедев.

– Вы имеете в виду некоторую часть нашего государства?

– Я имею в виду всю Российскую империю.

– Хорошо… Но у меня сложилось впечатление, что вы не благоволите к Западу? – улыбнулся Алимхан, раскуривая папироску.

– Запад дает знание, а Восток понимание, что гораздо выше.

– О-о!.. – восхитился Алимхан. – Какая прекрасная мысль.

– Это не моя мысль, – заметил Лебедев. – Она принадлежит великому знатоку человеческой сущности Гурджиеву.

Читать онлайн

-------------
Книги сценариев В.И.Ежова

Добавлено: Ср Июл 15, 2026 4:42 pm

Феликс Кривин

УЧЕНЫЕ СКАЗКИ

Высшая Математика

Ноль, деленный на ноль, дает любое число.

В числителе ноль — в знаменателе ноль.

Сверху ноль — снизу ноль.

— Сейчас мы должны получить тысячу, — говорит Верхний Ноль.

— Получим! — отзывается Нижний.

— А теперь мы должны получить миллион.

— Получим!

— А как насчет миллиарда?

— Получим!

Вот оно как хорошо: что захочешь — все получается.

Сверху ноль — снизу ноль.

В числителе ноль — в знаменателе ноль.

Ноль, деленный на ноль, дает любое число.

Только взять эти числа никто не может.

==============

Феликс Кривин получил премию за то, что он с 1955 по 1998 год жил в городе Ужгороде и такоooе здесь натворил... а также за разговоры с пустыней Негев, за настроения и воспоминания о Подкарпатской Руси в рассказах, диаложках, ужимках и стихах.

АВТОБИОГРАФИЯ

Я родился в счастливом 1928 году.Если сумма двух левых цифр равна сумме двух правых, год считается счастливым. Счастливым было и место, где я родился: порт отправления был порт Мариуполь.

После гибели отца, который не выплыл из Черного моря, мы переехали в Одессу, и я все надеялся,что отец выплывет. В следующем счастливом году (1+9+3+7) о моем отце говорили, что он счастливо отделался.
Война застала меня в Измаиле. Он тоже оказался портом отправления, но такого,что хуже не придумаешь. Эвакуация – отправление в неизвестность, о котором известно лишь то, что нас там не ждут. По возвращении в Измаил в 1945 я использовал этот порт по назначению: отправился в плавание на самоходной барже «Эдельвейс».

Третий счастливый год был послевоенный (1+9+4+6). Сойдя на берег я работал ночным корректором в газете «Придунайская правда». Вечерами ходил в школу, которая так и называлась– вечерняя. В самом начале этого года были впервые напечатаны мои стихи.

Потом я учился в Киевском пединституте (язык и литература – русский отдел), а по окончании был направлен учителем в исходный порт Мариуполь, вместе с еще одной студенткой, которая стала моей женой. Она была киевлянка и скучала по Киеву, но вернуться туда мы смогли только через три года, отработав положенный срок.

Киев меня не узнал.Он не хотел никуда принимать меня на работу. И в год ни в чем неповинной Лошади я оказался безработным.
Но за годом Лошади наступил счастливый 1955 год. Год счастливого Козла отпущения из Киева в Ужгород на издательскую работу.Там проработал редактором Закарпатского областного издательства с 1955 по 1964. Когда имеешь работу, можно oглядеться, посмотреть по сторонам. Я посмотрел и увидел сказочный рай. Но, как бывает в жизни, сказки было рано писать, и я стал писать полусказки. В Москве вышла книга «В стране вещей», в Ужгороде – «Карманная школа».О следующем счастливом 1973 могу сказать, что я счастливо отделался – после того, как пустили под нож книгу «Подражание театру». В этом по тем временам не было ничего страшного. В 1990 – лауреат республиканской премии имени В.Г.Короленко – за год до счастливого 1991, и такое бывает.

В 1998 уехал в Израиль. Живу в Беер-Шеве, зарабатываю на жизнь пенсией и нечастыми выступлениями перед зрителями.

РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПУСТЫНЯ

В трех домах от меня пустыня Негев. Лысенькая такая. Когда мы впервые встретились, я даже удивился:
- И это ты, - говорю,- пустыня?
- Пустыня,- говорит. - Только я по-русски не разговариваю. Ты меня по-бедуински спроси,
- По-бедуински, - говорю, - я ни бельмеса.
Призадумалась Пустыня. Наморщила лысину, что ей заменяла лоб.
Это бывает. Старого Януса называли двуликим, а он был просто лысый человек. Лицом смотрел вперед, а лысиной оглядывался. Такие были времена. Живи да оглядывайся, чтоб сзади по голове не врубили. Так о чем я? Ну да, наморщила Пустыня лысину и говорит:
- Ни бельмеса - это не по-бедуински. Это по-татарски.
Во дает!
- Да ты откуда татарский знаешь?- спрашиваю.-Ты кто по образованию?
- По образованию я никто, - говорит она с такой важностью, будто по образованию она профессор. - Тут один татарин репатриировался, ни бельмеса не понимал. Ну, я и научилась.
Способная.
- И это ты так по-русски не разговариваешь? А по-какому мы с тобой говорим?
- Ну и что? - небрежно обронила она.- Я же не говорю, что никогда не разговариваю. Когда не разговариваю, а когда и разговариваю. Тут у нас одни русские живут. В смысле евреи.
- А почему русские в смысле евреи, а не евреи в смысле русские?
Пустыня задумалась. Она плохо разбиралась в национальном вопросе.
- Не морочь голову. Почему да почему. Допочемукались там у себя, что здесь оказались.
- Ты не груби, - попросил я ее. - Я тебе по-русски так нагрублю, что ты и бедуинский, и татарский забудешь.
- Ладно, чего раздухарился, - сказала она на слишком даже русском языке, - Давай, рассказывай, что там у тебя, а я послушаю.
И я стал рассказывать, а она стала слушать.

ДИАЛОЖКИ
1.
- А безработица все растет.
- Какая безработица? Работы столько, что она уже не помещается в стране, и за ней приходится ехать в другие страны.

2.
- Время работает на нас.
- Если б оно еще на нас зарабатывало.

3.
- И того кот наплакал, и этого кот наплакал...
- Но не всем одинаково. У нас одному кот столько наплакал, что
ими обоими занялась прокуратура.

4.
- В жизни всегда есть место подвигам.
- Если это можно назвать жизнью.

5.
- Что мне нравится в Беренбойме, так это то, что он незлопамятный.
- Это у него склероз. Он и добра не помнит.

6.
- Моя жена не любит, когда ею командуют. А я так люблю командовать.
- Так в чем же дело? Командуйте так, чтоб она не знала. Я во время войны так командовал Вторым Украинским фронтом.
- Ну и как?
- А то вы не знаете. Победа была за нами.

7.
- Какие часы самые счастливые?
- Те, которые стоят. Потому что пока часы идут, ни одно положение стрелок их не устраивает.

У интеллигенции всегда была оппозиция к власти. У тех, кто выслуживался, она прикрывалась служением, но где-то внутри она тоже была. Потому что литература по своей природе во все времена — оппозиция власти. Если она искренно служит власти, значит, это не литература. Это эрзац, то, чем власть её подменяет, когда арестовывает настоящих писателей и возносит совсем других. Было такое выражение: любая литература находит своего читателя. Люди, конечно, читали и эрзац, но души их при этом оскудевали...

В моей жизни самое сильное чувство — то, что я постоянно нахожусь под подозрением как антисоветчик, даже тогда, когда не даю для этого повода.

Но не менее сильное чувство — это взаимная любовь к моим читателям, умным, честным, добрым, порядочным людям, которые всегда поддерживали меня, и я был горд, что имею таких единомышленников. Нигде, ни в одной стране нет таких читателей, нет такой мыслящей интеллигенции. Это неправда, что у нас её больше нет. Она есть, есть. Просто ей всегда было плохо на государственном уровне и всегда хорошо на уровне общения между собой.

— Семь лет ваши книги не выходили. Чем вам запомнился период молчания?

— Тем, что Бог всё-таки есть. В это трудное время появлялись разные предложения — написать сценарий, предисловие, сделать перевод. В журнале «Человек и природа» постоянно выходили мои вещи о животных, растениях. Но тут пришёл какой-то «земляк» и сказал главному редактору: «Как это вы печатаете Кривина, когда на Украине его печатать запрещено!».

Мир вообще делится на две части: на людей, которые хотят помочь, и на людей, которые хотят нагадить. Благодаря первым добро не исчезает на Земле. Оно имеет поддержку. К сожалению, в лагере тех, кто хочет нагадить, оказываются люди, у которых власть.

— Вы считаете себя частично диссидентом?

— Я не считаю себя борцом. Всё, что я говорил, говорил средствами литературы. А диссиденты борются и другими средствами.

— Вы не считаете, что эзопов язык — это форма конформизма в то время, когда другие выходят на площади с открытыми лозунгами?

— Я не думаю, что это форма конформизма. Это форма художественного творчества. Я выбрал этот жанр потому, что он мой. Не всем это нравилось. Чиновникам, приставленным к литературе, было понятнее, когда авторы высказывались напрямик. Мне даже один посоветовал: «Ты говори с возмущением, но без образов». В литературе ему мешали образы. Значит, ему мешала сама литература.

— Может, вы — атеист?

— Нет. Атеист — это человек, для которого нет ничего святого. А для меня в жизни много святого. И прежде всего — сама жизнь. Я верю, что она не случайно появилась на Земле, верю во вселенский разум. Даже в переселение душ верю, потому что очень хочется. Что мы можем знать о мире, имея всего лишь пять органов чувств? Имей мы не пять, а десять, двадцать органов чувств, мир предстал бы перед нами совсем другим, и может быть, в нём мы бы увидели Бога? Атеист — это человек, который тупо упирается в свои пять органов чувств и на этом основании высказывает суждения о Вселенной.

— Чем занимаетесь в свободное время?

— Самый лучший для меня отдых — заниматься математикой. Я люблю числа. Люблю находить их закономерности. Когда я был в пятом классе, меня водили решать задачи в шестой. В моих записных книжках хранятся целые столбы решений. Я их берегу, потому что мне это кажется интересным.

— Чувствуете приближение старости?

— Нет. Я чувствую себя на средние годы. Главное — интерес к жизни. Говорят, что способность удивляться тоже очень важна. Я как-то к жизни не притёрся настолько, чтобы ничего не ощущать. Юмор этого не допускает. Это невероятно жизнеспособная сила.

— Но критики утверждают, что Кривин слишком грустный для обобщенного образа юмориста.

— Юмор — вообще невесёлая вещь. Это защитное средство разума. Оно возникает, когда жизнь складывается неудачно. Если считать, что юмор — весёлая вещь, тогда он будет соперничать со щекоткой, дурацкой хохмой, клоунадой. А настоящий юмор, глубокий, всегда грустный.

— Вы больше сатирик или юморист?

— Никогда не был сатириком. Но я и не юморист.

— А кто же вы?

— Просто мыслящий человек, который пишет.

Статья в "Русской премии"

P.S. Если история Феликса Кривина закончена в 2016 году, то история "Русской премии" продолжается.

Карманная школа

"Несерьёзные Архимеды"

Брызги действительности

В этой книге Феликса Кривина собраны самые короткие сказки, рассказы, мысли и факты.
Сборник афоризмов на все случаи жизни.

• «Мыслей не хватало, поэтому все люди были единомышленниками.»

• «Перечеркните минус — и он станет плюсом.»

• «Появилась мысль добыть огонь. Так, на всякий пожарный случай.»

• «Любовь зла, но из двух зол можно всегда выбрать меньшее.»

• «Одни умирают от смеха, другие умирают от любопытства, третьи умирают от любви. А четвертые просто умирают, и это — самое неприятное.»

• «Живешь эту жизнь, как эпопею, а в конце поглядишь — она вся на одном листке умещается. Стоило ее жить, как эпопею? Может, лучше было прожить ее, как афоризм: коротко, но со смыслом? Так бы она лучше запомнилась…»

• Сатира, которая призвана вскрывать язвы общества, достигла больших успехов по части анестезиологии. И хотя вскрывает хуже, но значительно лучше умеет усыплять.

• Смех уравнивает всех — слабых и сильных, робких и смелых, дураков и мудрецов. И слабые, смеясь, чувствуют себя сильнее, робкие — смелее, и дураки смеются как можно громче, чтобы выглядеть не глупее других, а мудрые только улыбаются, чтоб не выглядеть дураками.

• Квалифицированная цензура читает не тексты, а мысли автора.

• И вот уже он стал таким великим художником, что мог не видеть ничего вокруг, как Гомер, и ничего не слышать вокруг, как Бетховен.

• Одни смехом уничтожают страх, другие страхом уничтожают смех, поэтому в мире не убывает ни страха, ни смеха.

• Философии, которая учит счастью каждого человека в отдельности, никак не поспеть за политикой, которая учит счастью человечество в целом.

• Запретные плоды растут по ту сторону оград. Это мы огорожены, а они — на свободе.